СОВЕТСКАЯ РАЗВЕДКА НАКАНУНЕ 22 ИЮНЯ 1941 ГОДА

просмотров: 1 041

Аблизин В.А.,
кандидат исторических наук, доцент,
профессор Академии Военных наук,
преподаватель кафедры гуманитарных и социальных наук
Саратовского военного института внутренних войску МВД России

За последние десятилетия о Великой Отечественной войне собрана обширнейшая литература. Тем не менее в исторической науке по-прежнему не утихают оживленные дискуссии по различным аспектам ее военно-политической предыстории. В первую очередь, историков интересуют вопросы, связанные с трагическим началом войны для нашей страны. Советская разведка, как известно, многократно предупреждала свое правительство о близившемся нападении, но почему в кремлевских кабинетах с подозрением относились к поступавшей информации, почему там с удивительным упорством стремились поддерживать дружественные отношения с немецким правительством? В представленной статье делается попытка ответить на эти вопросы. Основу статьи составляют материалы российских и германских архивов, которые только недавно были введены в научный оборот.

В исторической литературе как художественной, так и документальной, принято считать, что донесения советской разведки отличались максимальной точностью и что Сталин удивительно упорно игнорировал эти донесения, полагаясь на собственную его впервые обманувшую интуицию. Однако это далеко не так. Не слагая с вождя ответственности, следует отметить, что ни один ведущий политик того времени не был застрахован от просчетов и ошибок, даже самых страшных и нелепых, и ответственность за них следует поделить с его окружением, кто должен был помогать ему принимать решения, хотя бы потому, что они занимали высокие должности и наконец, в первую очередь ответственность следует переложить и на тех, кто должен был их предупреждать. Известные нам документы позволяют утверждать, что подавляющее большинство разведданных были разрозненными и чрезвычайно противоречивыми. Руководство советской внешней разведки (4-е управление ГУГБ НКВД) сообщало о приближавшемся германском нападении на СССР, но даты вторжения им давались самые разные (середина и конец мая, середина и конец июня, начало июля[1]).

Генерал-майор В.В. Захаров, сотрудник оперативного управления генерального штаба, утверждал: «Политическое и военное руководство Советского Союза еще до начала военных действий располагало информацией о приготовлениях нацистской Германии к нападению на СССР. Генеральный штаб имел достаточно полную информацию об усилении войск противника вдоль наших западных границ»[2]. В то же время генерал-майор А.М. Василевский, являвшийся в тот момент заместителем начальника оперативного управления генштаба, утверждал: «Партийному и военному руководству не были известны «не только сроки нападения, но и то, что нападение состоится вообще»[3]. Генерал армии Г.К. Жуков, начальник генерального штаба накануне войны, спрашивал: «Знало ли руководство наркомата обороны и генштаба о серьезности положения? Маршал С. К. Тимошенко (нарком обороны в предвоенные месяцы – авт.) после войны уверял меня в том, что он лично ничего не знал. Как начальник генштаба, я также свидетельствую, что не располагал всей совокупностью разведданных»[4]. Дальше он пишет: «Сейчас бытуют разные версии о том, что мы знали о выдвижении войск противника на исходные рубежи и даже конкретно о дне нападения немцев. Эти версии лишены оснований и не могут быть подтверждены официально: военному и партийному руководству были известны лишь общие сведения, которые были известны многим, если не большинству»[5].

Что же было известно и что не было? За апрель 1941 г. главным разведывательным управлением РККА было получено 42 агентурных донесения о развертывании немецких дивизий на востоке, в мае – 53 и в первой половине июня – уже больше 60[6]. Немало тревожных донесений поступило, в частности, от 17-го Брестского, 87-го Ломжинского и 98-го Любомльского погранотрядов. По их данным следовало, что к началу июня только на центральном – минском направлении гитлеровцы сосредоточили до 1,5 миллиона своих солдат и офицеров, но такое донесение немедленно последовала резолюция главного разведуправления: «Такую глупость можно ожидать только от Ломжинского и Брестского погранпункта»[7]. Разведсводка Главупра от 31 мая убеждала сталинское руководство в том, что Германия сосредоточила против Англии сил больше, чем против СССР. По его сведениям, на 1 июня у советских границ было подготовлено 120-122 немецких дивизий, а во Франции и Бельгии – 170-174 дивизий[8]. К 21 июня Советского Союза было развернуто: 120 пехотных, 17 танковых и 15 моторизованных[9]. Только за сутки до вражеского нападения состав германской группировки практически полностью совпал с последними оценками разведуправления. Накануне советская разведка располагала другими данными: она недоглядела одну группу армий из трех, одну армию из семи, т.е. четыре танковых и моторизованных дивизии на ленинградском направлении и на ответственном – центральном – не обнаружила ни одной танковой группы, но второй, ни третьей, имевших пятьдесят дивизий, из них только пятнадцать танковых и моторизованных[10]. В Кремле, поэтому отказывались верить в то, что на необъятных советских просторах гитлеровское командование рассчитывает повторить свою излюбленную тактику блицкрига.

Сталину и его ближайшему окружению даже в голову не могло прийти, что нацистское руководство планировало покончить с «советским колоссом» за считанные месяцы минимальным количеством дивизий. Военные теоретики прошлого признавали, «что бог войны не любит талантливых авантюристов, что счастье на стороне одних только больших батальонов»[11]. Немецкие генералы между тем делали ставку не на количество. Но, по мнению советского генералитета, одно вытекает из другого. У вермахта не было достаточных сил для одновременного наступления на трех стратегических направлениях. Между тем гитлеровское командование связывало разгром «советского гиганта» с пленением столицы, однако чтобы создать оптимальные условия для наступления на смоленском направлении, было необходимо обезопасить фланги центральной группы войск. В начале ХХ в. у немецких и других западных военных аналитиков укрепилось мнение, что стратегические сверхзадачи «решаются» оперативными средствами[12].

Эта иллюзия вывела стратегию на уничтожение в генеральном сражении к оперативному блицкригу, а оперативного мышления – к тактическому окружению врага «клещами». Фатальные следствия данного подхода проявились в начале Первой мировой войны. Создатели гитлеровского вермахта неоднократно заявляли, что «любые лозунги и девизы – смертоносны, но ни один из них не имел более тлетворного воздействия, чем «канны»»[13]. В результате гитлеровское верховное командование при разработке «восточной кампании» полностью исключило привлекательную на первый взгляд стратегию «каннских клещей». В директиве «Барбаросса» красной нитью прошло указание о том, что «германские вооруженные силы должны быть готовы разбить русских в ходе молниеносной кампании. Главными условиями победы берлинские стратеги считали маневренность и внезапность, а не оттеснение и уничтожение противника, как их советские оппоненты[14]. С помощью нехитрого маневра на окружение вермахту удалось сломить сопротивление французов в арденнской, седанской и арраской операциях.

Берлинские стратеги не понимали, что в «восточной операции» их академические хитрости неуместны, но они отказывались считаться с тем, что в самых невыгодных для себя обстоятельствах большевики предпочтут осмысленной капитуляции фанатичное сопротивление. Гитлеровское командование рассчитывало на повторение западной кампании: операция сводилась ими к «быстрому и полному разгрому русских в самом начале кампании» за счет внезапности и мобильности[15]. Немецкие генералы не думали о том, что делать вермахту, если дивизии русских не будут полностью разгромлены в приграничных сражениях и отступят, перейдя к «скифской тактике», что если со взятием русской столицы кампания не будет закончена, что произойдет, если вместо кадровых русских дивизий придется сражаться с бескрайними просторами, партизанами, непогодой, что если, наконец, придется бороться с собственным настырным начальством, которое, не считаясь обстановкой, прикажет немецким солдатам стоять насмерть в тихвинской, демянской и сталинградской мышеловке? Московские стратеги не привыкли рисковать, рисковать привыкли берлинские. Они верили в то, что будущая операция позволит им обойти противника за счет внезапности и мощности нападения за четыре коротких месяца.

Так в реальности и произошло, но только на спринтерской дистанции. Блицкриг вермахта оказался недолгим и коротким. Немецкие генералы задним числом признали: «Россия никогда не была такой сильной, какой ее считали сами русские, но она не была и такой слабой, какой считали ее недруги: кремлевское руководство полагало, что созданный им режим разбить нельзя не потому, что оно недооценило оперативное мастерство вермахта, а потому, что оно его просто не признавало»[16]. В Москве считали, что прямой бросок к советской столице через «смоленские ворота» практически невозможен без хорошо отлаженных на флангах коммуникаций, поэтому за короткий сезон боевых действий вермахт оккупирует южные советские житницы, после чего под угрозой наступления на советскую столицу со сравнительно короткой дистанции германская дипломатия заставит московское правительство согласиться на унизительный мир», подобный Брестскому 1918 г.

Советская разведка подтверждала сталинские опасения. 9 июня 1941 г. информатор по кличке «корсиканец» сообщил об «ожидаемом германском ультиматуме и том, что восточная кампания отложена до середины следующего месяца». 10 июня другой нелегал, значащийся в разведсводсках как «старшина», подтвердил, что «предъявлению ультиматума будет предшествовать «война нервов» для деморализации советского правительства». Однако 11 июня от другого агента по кличке «брайтенбах» поступило сообщение о том, что решение об открытие военных действий принято»[17]. В действительности, оно было принято 14-го и окончательно подтверждено лишь 17 июня[18]. Конечно, это не значит, что в Берлине были готовы отменить свое решение, но так могли думать в Москве. 15 июня из оперативного управления германской авиации в сталинский кабинет поступило донесение, из которого следовало, что «к началу июля гитлеровское правительство намерено выяснить свои отношения с советскими коллегами на переговорах, предъявив им определенные требования»[19]. 16-го числа от «корсиканца» и «старшины» одновременно последовала очередная информация. Опровергая их же недавние сведения, она сообщала о решении фюрера «начать военные действия в течение следующей недели»[20].

Сегодня нам известно, что сообщение о гитлеровском вторжении не являлось надуманным, но в тот момент оно противоречило предыдущим донесениям тех же самых разведчиков. Сталинское руководство в такой непростой ситуации надеялось прощупать подлинные намерения нацистской верхушки с помощью зондажей: не ответит или ответит двусмысленно, значит, готовится воевать. 5, 9, 12, 17 и 20 мая советская сторона с удивительной настойчивостью напоминала германским коллегам о своей заинтересованности «в обсуждении двусторонних насущных проблем»[21]. 4 июня прозвучало очередное предложение советского лидера о готовности к «приватной беседе» с фюрером[22]. 12 июня перспективы двусторонних взаимоотношений больше четырех часов обсуждались в сталинском кабинете, присутствовали избранные[23]. Материалы совещания, к сожалению, неизвестны, но известен результат. 14 июня на передовицах советских газет появилось знаменитое сообщение ТАСС. В нем указывалось, что «Германия не предъявляла СССР каких-либо претензий и не предлагает нового, еще более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет не могли иметь место»[24]. Таким образом, Берлину следовало сделать вывод, что советская сторона «ожидает» германских предложений, которые она готова обсудить и, быть может, даже пойти на немалые уступки. Как далеко она собиралась зайти на переговорах неизвестно, но очевидно, что сталинское руководство было готово многое обещать и, в частности, согласиться на длительную эксплуатацию немцами украинских житниц.

Принято считать, что гитлеровское правительство на заявление не ответило. Ответило, но только не напрямую. Вестник германского МИДа «Deutsche Diplomatisch-Korrespondenz» указал, что «правительство фюрера намерено поддерживать с Москвой прежние контакты на условиях взаимного согласия, если оно встретит у советских коллег отвечающее обстановке понимание»[25]. В то же время правительственный орган «Völkischer Beobachter» выразил уверенность, что «для немецкого народа восточная кампания явится крайним средством только в том случае, если советское правительство откажется прислушаться к берлинским интересам»[26]. Такой ответ Москву не удовлетворил, но окрылил. 16 июня к германскому правительству поступила информация, в которой кремлевский источник, ссылаясь на мнение своего руководства, высказал мысль о том, что «войны удастся избежать с помощью переговоров»[27]. 17 июня от японских коллег в министерство иностранных дел рейха поступило сообщение, в котором, указывалось, что «московское правительство не верит в принципиальное изменение германо-русских отношений»[28]. 18 июня финские дипломаты повторили, что «в советской столице нет никакой ясности относительно того, как дальше сложится ситуация, но, в общем, там не верят немецкой восточной политике»[29]. 21 июня в рейхсканцелярию поступила телеграмма, в которой советская сторона попыталась выяснить условия будущих переговоров[30].

Напрасно: на немецкой границе уже взревели моторы сотен немецких танков для броска на восток. Однако для сталинского руководства ситуация по-прежнему не казалась безнадежной. 21 июня разведотдел штаба ПрибОВО сообщил, что «группировка вермахта у границы продолжает оставаться в прежних исходных районах»[31]. Разведотдел штаба КОВО дублировал: «Движение немецких дивизий к границе подтверждается различными источниками. Однако, по мнению (окружного разведуправления – авт.), начатое движение преследует какую-то демонстративную цель или связано с проводимыми учениями»[32]. Разведотдел штаба ЗапОВО тоже не прибавил ясности: «По имеющимся данным основная часть немецкой армии напротив нас заняла исходные позиции». Однако за достоверность переданной информации разведка округа «не ручалась»[33]. Только что у командующего ЗапОВО генерала армии Д.Г. Павлова состоялся телефонный разговор со Сталиным, где тот заявил, что никакого сосредоточения немецких группировок на границе он в только что проведенной инспекторской проверке «не обнаружил». Командующий закончил разговор словами о том, что» любые «слухи о готовности немцев к нападению являются грубо состряпанной провокацией»[34]. Между тем стоило как-то объяснить скопление немецких дивизий на советской границе. «Старшина», в частности, заявлял, что германский генералитет, окрыленный победами в западной и балканской кампаниях, полюбил «составлять различные варианты на всякий случай». Но, по его мнению, преувеличивать их значения не следует, т.к. «вопрос об ультиматуме продолжает обсуждаться в рейхсканцелярии». «Корсиканец» подтверждал: «Гитлер является инициатором восточной кампании, но он готов отказаться от ее проведения, если советское правительство согласиться принять с ним участие в дележе Британской империи»[35].

Получая такие данные, сталинское руководство не могло исключить возможности переговоров; что советская сторона собиралась там предъявить, неизвестно, как неизвестно и то, настолько далеко она собиралась зайти в удовлетворении германских требований. Но очевидно, что кремлевская дипломатия готовилась не только требовать, но и слушать. Московские дипломаты готовились сделать все возможное, чтобы только оттянуть немецкое вторжение на одну, другую лишнюю неделю, пока не завершена мобилизация советских дивизий на границе. Получая такие данные, сталинское руководство не могло исключить возможности переговоров. Что советская сторона собиралась там предъявить, неизвестно, как неизвестно и то, настолько далеко она собиралась зайти в удовлетворении берлинских требований. Но очевидно, что кремлевская дипломатия готовилась не только требовать, но и слушать. За два дня до гитлеровского нападения железная выдержка изменила советским лидерам. Из дневника Геббельса за 18 июня (среда). «Маскировка от России достигла своей наивысшей точки! Мы настолько захлестнули мир потоком слухов, что уже и сами с трудом ориентируемся. Только бы русские оставались в массированном на границе состоянии! Наши уловки в отношении большевиков постепенно разгадываются. Начинают их раскусывать. Наступает самое время для решительных действий». 19 июня (четверг). «Вопрос о России медленно, но проясняется и для другой стороны. Избежать этого было невозможно»[36].

В тот день, ранним утром, к германскому руководству поступило неожиданное сообщение. Сам Сталин для сохранения дружественных отношений предлагал приехать в немецкую столицу для личных переговоров с Гитлером. Тем же вечером в рейхсканцелярию поступила очередная телеграмма, в которой советская сторона попыталась выяснить условия будущих переговоров[37]. В Берлине из советского посольства по данному вопросу даже ночью многократно звонили в министерство иностранных дел для выяснения немецкой позиции, но министерское руководство даже не подходило к телефону[38]. Тем не менее попытки сталинского руководства склонить немецких коллег к переговорам продолжались с удивительным упорством.

Так, поздним вечером 21 июня нарком иностранных дел В.М. Молотов в разговоре с немецким послом в Москве графом Ф. фон Шуленбургом попытался выяснить «причины того, почему германское руководство молчит на последние предложения советского правительства, почему оно по-прежнему молчит на заявление ТАСС от 14 июня»[39]. Дипломат, естественно, не смог ответить на эти вопросы. Ввиду этого в ночь на воскресенье 22 июня советское посольство в Берлине получило распоряжение, немедленно сообщить правительству рейха, что Москва «готова выслушать его возможные претензии и провести для этого переговоры в немецкой столице на любых германских условиях в самый кратчайший срок»[40]. Но передать немецким коллегам полученную инструкцию послам уже не удалось – ранним утром 22 июня за политиков заговорили пушки. Сталинское руководство, поэтому можно и нужно обвинять в преступном пренебрежении мобилизационным приготовлениям вермахта, но только не в преступном бездействии.

На западной границе проходили торопливые, но частичные мобилизационные приготовления. На примере КОВО мы наблюдаем следующую картину. Все середине июня в непосредственной близости от границы находились лишь 16 дивизий прикрытий, следующие 14 – располагались в 50-100 км от нее. В ПриВО – в 50 км зоне располагались лишь 8 советских дивизий, 10 – находились в 75-100 км полосе от границы. В ЗапОВО – соответственно 15 и 14. В ОдВО – 9 и 6 дивизий соответственно[41]. 13 июня руководство военным округом получило директиву наркома обороны и начальника генштаба за № 03225СС на выдвижение «глубинных» стрелковых корпусов поближе к границе. Но их выдвижение началось только 17-18 июня. На примере КОВО мы видим график выдвижения размещения корпусов выглядел следующим образом: «31-й стрелковый корпус (193-я, 195-я и 200-я стрелковые дивизии) из района Коростеня к утру 28 июня должен был подойти к границе вблизи Ковеля. Штабу корпуса до 22 июня надлежало оставаться на месте; 36-й стрелковый корпус (140-я, 146-я и 228-я стрелковые дивизии) должен был занять приграничный район Дубно, Козин и Кременец к 27 июня; 37-му стрелковому корпусу (80-й, 139-й и 141-й стрелковым дивизиям) к утру 25 июня следовало сосредоточиться в районе Перемышляны, Брезжаны и Дунаюв; 55-му стрелковому корпусу (130-й, 169-й и 189-й без 315-й стрелковой дивизии, оставшейся на месте) предписывалось выйти к границе 26 июня; 49-му (в составе 109-й, 190-й и 198-й стрелковых дивизий) – лишь к 30 июня»[42]. В то же время с 13 мая генеральный штаб приступил к переброске на запад войск из внутренних военных округов: 16-й из ЗабВО в район Бердичева, Проскурово, 19-й армии из СКВО в район Черкасс, Белой Церкви, 20-й армии из ОрВо в район Днепра и Западной Двины, 21-й из ПриВо в район Чернигова, Конотопа и 22-й из УрВо в район Идрицы, Себежа и 24-й из АрхОВО в район Витебска и Гомеля.

В то же время на территорию Украины и Белоруссии планировалось перебросить две общевойсковые армии. В белостокский выступ выдвигались батальоны 21-го мехкорпуса и 21-го стрелкового (четыре стрелковые дивизии), в гродненский район – 22-го стрелкового (три стрелковые дивизии), в бельский – 44-го (три стрелковые дивизии). Одновременно с ними советское командование усиливало свои войска на тарнопольком и львовском направлении. Сюда стягивались войска 31-го стрелкового корпуса (три стрелковые дивизии), 37-го (три стрелковые дивизии), 49-го (три стрелковые дивизии). В район Проскурово, Хмельники и Шепетовки в ускоренном режиме прибывали соединения 16-й армии (командующий – генерал-лейтенант М.Ф. Лукин). 19-я армия (командующий – генерал-лейтенант И.С. Конев) выдвигалась в район Черкасс, Белая Церковь: 34-й стрелковый корпус (три дивизии) сосредотачивался в районе Лубны, Ржищев и Золотоноша; 25-й (три дивизии) – в районе Тараща, Стебелев, Богуслав. Выгрузку частей 25-го мехкорпуса планировалось осуществить в Мироновке. 21-я армия (командующий – генерал-лейтенант В.Ф. Герасименко) выдвигалась к днепровским берегам: 66-й стрелковый корпус (три дивизии) перебрасывался в район Чернигова и Остера, 63-й (три дивизии) – Гомеля и Новозыбково; 45-й (две дивизии) в район Остра. В район Бахмача должен был прибыть 30-й стрелковый корпус (три дивизии), на станцию Городня – три дивизии 33-го. К западной границе в общей сложности перебрасывались 9 корпусных и 4 армейских управлений, 58 стрелковых, 13 танковых 6 моторизованных, 3 кавалерийские дивизии и 2 воздушно-десантные бригады, которым следовало размеситься по линии Сущево, Невель, Витебск, Могилев, Жлобин, Гомель, Чернигов, река Десна, Западная Двина и Днепр до Кременчуга. Из «Соображений по плану стратегического развертывания войск Красной Армии» от 11 марта 1941 г. для соединений первого стратегического эшелона следует: Первой стратегической целью войск Красной Армии поставить – разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее линии Брест – Демблин, и выход на фронт Остроленка, река Нарев, Лович, Лодзь, Оппельн, Оломоуц. При этом для сил Западного фронта (3-я, 10-я, 4-я и 13-я армии, 45 дивизий) ставилась следующая тактическая задача: «упорной обороной на фронте Друскеники, Остроленка прочно прикрыть Лидское и Белостокское направления; с переходом армий Юго-Западного фронта в наступление ударом левого крыла фронта в направлениях на Варшаву, Седлец, Радом, разбить Варшавскую группировку и овладеть Варшавой; вспомогательная задача: во взаимодействии с Юго-Западным фронтом левофланговой 4-й армией в направлении Дрогичин, Седлец и Демблин разбить Люблинско-Радомскую группу противника, выйти на Вислу и подвижными частями овладеть Радомом. Для Юго-Западного фронта (5-я, 20-я, 6-я, 26-я, 21-я, 12-я, 18-я и 9-я армии, 59 дивизий): концентрическим ударом армий правого крыла фронта во взаимодействии с 4-й армией Западного фронта окружить и уничтожить основную группировку противника восточнее Вислы в районе Люблина; одновременным ударом с фронта Сенява, Перемышль, Лютовиска своими силами разбить противника на Краковском и Сандомирско-Келецком направлениях и овладеть районами Люблин, Томашув, Краков, Жешув, Катовице и Кельце с целью дальнейшего наступления в северном и северо-западном направлении к рекам Нарева и Висла для разгрома крупных сил северного крыла фронта в районе реки Пилица, Петроков, Оппельн и Нейштадт и овладения территорией немецкой Польши и Восточной Пруссии»[43].

Вечером 21 июня 1941 г. в связи с получением тревожных сообщений о намерении Германии утром следующего дня напасть на СССР Сталин собрал в Кремле совещание. Выслушав приглашенных на него военных во главе с наркомом обороны С.К. Тимошенко, настаивавших на незамедлительном издании директивы о приведении войск приграничных округов в состояние полной боевой готовности, Сталин заметил: «Такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений». Требование «не поддаваться на провокации», которое Сталин неоднократно повторял в начале лета 1941 г., не раз подробно комментировалось как в мемуарной литературе, так и в работах историков. Но что стояло за словами «может быть, вопрос еще уладится мирным путем»?

Развернутого объяснения им нет. Да и могли ли быть произнесены Сталиным эти слова в условиях, когда было ясно, что война у порога? Не ошибся ли Жуков, занимавший весной – в начале лета 1941 г. пост начальника генерального штаба, перенеся в своих воспоминаниях высказывание, которое могло прозвучать до 18 июня 1941 г., на последнее предвоенное заседание советского руководства? Сталина и его политическое окружение вряд ли можно заподозрить в беспечности и доверчивости. Поэтому весьма странным представляется сам по себе факт, что Кремль, мобилизовавший ресурсы страны на подготовку к отражению агрессии, в решающий момент вдруг начал предаваться иллюзиям относительно возможности сохранения мира.

Предыстория нападения нацистской Германии на Советский Союз окружена немалым количеством загадок, недомолвок и спекуляций. Уже давно острые дискуссии среди историков вызывает ряд принципиальных вопросов: почему советское политическое руководство настороженно относилось к стекавшимся к нему сведениям о сроках возможного военного выступления Германии? Почему эти тревожные сигналы воспринимались им во многом как дезинформация, как происки определенных политических сил Запада, стремившихся спровоцировать германо-советский конфликт? Почему частям Красной Армии, стянутым к западной границе СССР, не был своевременно отдан приказ о развертывании в боевые порядки? Кремлевское руководство не думало о налаживании с немцами длительного конструктивного диалога: московское правительство, видимо, рассчитывало использовать переговоры как прикрытие для завершения мобилизационных приготовлений своих войск на западной границе. В Кремле прекрасно понимали, что война с рейхом неизбежна, но советское партийное и военное руководство не собиралось придерживаться пассивной позиции: отталкиваясь от обороны, причем «активной», оно рассчитывало перейти в «решительное наступление» для сокрушения означенного противника на его же собственной территории его же оружием блицкрига. Сталин был не столько стратегом, сколько политиком, поэтому, чем сильнее вопросы стратегии переплетались с политикой, тем увереннее он себя чувствовал. Завершить мобилизационные приготовления советское военное руководство рассчитывало к середине июля[44] и к началу германского вторжения сделать это, естественно, не успело. В результате на фронте от Балтийского моря до Карпат из 77 дивизий первого эшелона прикрытия в первые часы войны отпор врагу смогли оказать лишь 38 не полностью отмобилизованных, из них лишь три: 44-я (генерал-майора С.В. Микушина), 67-я (генерал-майора В.В. Дедаева) и 99-я стрелковая (генерал-майора А.П. Дементьева) оказали гитлеровцам серьезное сопротивление[45]. Противник между тем ввел в действие одновременно 103 дивизии, включая все танковые и моторизованные. В результате германское командование, подготовив мощнейшие оперативные группировки своих полностью боеготовых сил на избранных направлениях, опередило советских генералов в стратегическом развертывании, чем создало благоприятные условия для захвата стратегической инициативы и успешного проведения своих первых боевых операций.

Список литературы


[1] Ванюшин В., Горлов С. Канун войны. Предупреждения дипломатов и разведчиков // Вестник министерства иностранных дел СССР. 1990. № 8. С. 11–33; Секреты Гитлера на столе у Сталина. Документы из центр. архива ФСБ России / Сост. В.К. Виноградов и др. М., 1995. С. 247, 255, 278–288, 305–314, 325–327, 335–337, 341–344.

[2] Цит. по: Перечнев Ю.Г. О некоторых проблемах подготовки страны и вооруженных сил к отражению фашисткой агрессии // Военно-исторический журнал. 1988. № 4. С. 49–50.

[3] Цит. по: Данилов В.Д. Советское главное командование в преддверии Великой Отечественной войны // Новая и новейшая история. 1988. № 6. С. 18–19.

[4] Цит. по: Гланц Д. Колосс поверженный. Красная армия в 1941 году. М. 2008. С. 345.

[5] Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 2002. С. 171–172.

[6] См.: Секреты Гитлера на столе у Сталина…С. 93–145.

[7] Цит. по: Егоров Д.Н. Июнь 1941 года. Разгром Западного фронта. М., 2008. С. 72–73.

[8] 1941 год. Документы и материалы: в 2 кн. М., 1999. Кн. 2. С. 181–182, 237–238.

[9] Мюллер-Гилллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933 – 1941 гг. М., 2003. С. 262.

[10] Великая Отечественная война без грифа секретности. Книга потерь. М., 2009. С. 20.

[11] Цит по: Лиддел Г. Энциклопедия военного искусства. М., 2002. С. 322, 453.

[12] См.: Пленков Ю.В. Гладиаторы вермахта в действии. М., 2009. С. 132–133.

[13] Seekt H. Von Gedanken eines Soldaten. Berlin, 1929. S. 12–13.

[14] Гудериан Г. Танки – вперед! М., 2007. С. 214.

[15] Kriegstagebüch Oberkommandos des Heeres. 1939 – 1942: вd. 4.4. Darmstadt, 1978. Bd. 2.1. S. 433.

[16] Черчилль У. Вторая мировая война: в 3 кн. М., 1990. Кн. 2. Т. 3. С. 147.

[17] Органы Государственной безопасности СССР в период Великой Отечественной войны 1941 – 1945 гг. Документы и материалы: в 3 кн. М., 1999. Кн. 2. Ч. 1. С. 393–394.

[18] Вторая мировая война. 1939 – 1945 гг. / Под ред. А.А. Высоковского. М., 1957. С. 157.

[19] Цит. по: Шубин В.А. «Клещи» Сталина // Великая Отечественная катастрофа. М., 2009. С. 713.

[20] Киселев В.Н., Раманичев Н.М. Последствия оценок // Военно-исторический журнал. 1989. № 7. С. 19.

[21] РГВА. Ф. 1357. Оп. 3. Д. 745. Л. 477–489.

[22] Вишлев О.В. Была ли в СССР оппозиция Сталину накануне 22 июня 1941 года? // Новая и новейшая история. 1994. № 4–5. С. 132.

[23] См.: РГАСПИ. Ф. 17. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1029. Л. 148 об.

[24] «Известия». 1941. 14 июня.

[25] «Deutsche Diplomatisch-Korrespondenz» 1941. 15 Junie.

[26] «Völkischer Beobachter». 1941. 18 Junie.

[27] Auswärtige deutsche Politik 1939 – 1941: вd. 6. Baden, 1977. Serie В. Bd. 4.3. S. 243–244.

[28] Auswärtige deutsche Politik 1939 – 1941…Serie В. Bd. 4.3. S. 247.

[29] Auswärtige deutsche Politik 1939 – 1941…Serie В. Bd. 4.3. S. 251.

[30] Auswärtige deutsche Politik 1939 – 1941…Serie. В. Bd. 4.3. S. 272.

[31] Цит. по: Мощанский И. От трагедии Вязьмы до победы под Москвой. М., 2008. С. 8.

[32] Лето 1941. Украина. Документы и материалы. Хроника событий. Киев, 1991. С. 94.

[33] Цит. по: Гуров А.А. Боевые действия советских войск на Юго-Западном направлении в начальном периоде великой войны // Военно-исторический журнал. 1988. № 7. С. 36.

[34] Цит. по: Солонин М.М. 22 июня 1941 года. Анатомия катастрофы. М. 2009. С. 43–44.

[35] Органы государственной безопасности / Под ред. С.В. Степашина и др.: в 3 кн. М., 1999. Кн. 2. (1 января – 22 июня 1941 г.). Ч. 1. С. 293, 306–307, 308–309; 413.

[36] Goebbels J. Die Tagebücher von Sämtliche Fragmente. Aufzeichnungen 1939 – 1941. Teil 3.3. München, 1992. Teil 1.3. S. 683.

[37] Auswärtige deutsche Politik 1939 – 1941…Serie. C. Bd. 4.3. S. 822.

[38] Auswärtige deutsche Politik 1939 – 1941…Serie. C. Bd. 4.3. S. 822. S. 314.

[39] Auswärtige deutsche Politik 1939 – 1941…Serie. C. Bd. 4.3. S. 822.. S. 317.

[40] Auswärtige deutsche Politik 1939 – 1941…Serie. C. Bd. 4.3. S. 822, S. 323.

[41] Баграмян И.Х. Так начиналась война. М., 1971. С. 77–78.

[42] Мельтюхов М.И. Организационное развитие Красной Армии в 1939 – 1941 гг. и проблема соотношения сторон к началу Великой Отечественной войны // Великая Отечественная катастрофа. Итоги дискуссии…С. 259–261.

[43] Захаров В.В. Генштаб в предвоенные годы. М., 1989. С. 57, 59.

[44] Мельтюхов М.И. Организационное развитие Красной Армии в 1939 – 1941 гг. и проблема соотношения сторон к началу Великой Отечественной войны…С. 262–263.

[45] Бабин А.Л. Канун и начало Великой Отечественной войны. М., 1990. С. 123, 125.

Поделиться в социальных сетях

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Комментарии:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *